Неточные совпадения
Уже начинал было он полнеть и приходить в те круглые и приличные формы, в каких читатель застал его при заключении с ним знакомства, и уже не раз, поглядывая в зеркало, подумывал он о многом
приятном: о бабенке, о детской, и улыбка следовала за такими
мыслями; но теперь, когда он взглянул на себя как-то ненароком в зеркало, не мог не вскрикнуть: «Мать ты моя пресвятая! какой же я стал гадкий!» И после долго не хотел смотреться.
«Позволено ли нам, бедным жителям земли, быть так дерзкими, чтобы спросить вас, о чем мечтаете?» — «Где находятся те счастливые места, в которых порхает
мысль ваша?» — «Можно ли знать имя той, которая погрузила вас в эту сладкую долину задумчивости?» Но он отвечал на все решительным невниманием, и
приятные фразы канули, как в воду.
— А ведь точно, — сказал хозяин, обратившись к Чичикову, тоже с
приятной улыбкой, — что может быть завидней ребяческого возраста: никаких забот, никаких
мыслей о будущем…
— Да, я действительно вошь, — продолжал он, с злорадством прицепившись к
мысли, роясь в ней, играя и потешаясь ею, — и уж по тому одному, что, во-первых, теперь рассуждаю про то, что я вошь; потому, во-вторых, что целый месяц всеблагое провидение беспокоил, призывая в свидетели, что не для своей, дескать, плоти и похоти предпринимаю, а имею в виду великолепную и
приятную цель, — ха-ха!
Мысли его, и без того больные и бессвязные, стали мешаться все больше и больше, и вскоре сон, легкий и
приятный, обхватил его.
Это был человек лет тридцати двух-трех от роду, среднего роста,
приятной наружности, с темно-серыми глазами, но с отсутствием всякой определенной идеи, всякой сосредоточенности в чертах лица.
Мысль гуляла вольной птицей по лицу, порхала в глазах, садилась на полуотворенные губы, пряталась в складках лба, потом совсем пропадала, и тогда во всем лице теплился ровный свет беспечности. С лица беспечность переходила в позы всего тела, даже в складки шлафрока.
«Ни жрец, ни жертва, а — свободный человек!» — додумался он, как бы издали следя за быстрым потоком
мыслей. Он стоял у окна в
приятном оцепенении и невольно улыбался, пощипывая бородку.
Мысли этого порядка развивались с
приятной легкостью, как бы самосильно. Память услужливо подсказывала десятки афоризмов: «Истинная свобода — это свобода отбора впечатлений». «В мире, где все непрерывно изменяется, стремление к выводам — глупо». «Многие стремятся к познанию истины, но — кто достиг ее, не искажая действительности?»
«Гораздо больше людей, которые мешают жить, чем людей необходимых и
приятных мне. Легко избрать любую линию
мысли, но трудно создать удовлетворительное окружение из ближних».
«Надоели мне ее таинственные дела и странные знакомства», — ложась спать, подумал он о Марине сердито, как о жене. Сердился он и на себя; вчерашние думы казались ему наивными, бесплодными, обычного настроения его они не изменили, хотя явились какие-то бескостные
мысли,
приятные своей отвлеченностью.
И то, что за всеми его старыми
мыслями живет и наблюдает еще одна, хотя и неясная, но, может быть, самая сильная, возбудило в Самгине
приятное сознание своей сложности, оригинальности, ощущение своего внутреннего богатства.
Говорили все и, как всегда, невнимательно слушая, перебивая друг друга, стремясь обнародовать свои
мысли. Брюнетка, туго зажатая в гладкое, как трико, платье красного цвета, толстогубая, в пенсне на крупном носу, доказывала
приятным грудным голосом...
Удивительна была каменная тишина теплых, лунных ночей, странно густы и мягки тени, необычны запахи, Клим находил, что все они сливаются в один — запах здоровой, потной женщины. В общем он настроился лирически, жил в непривычном ему
приятном бездумье,
мысли являлись не часто и, почти не волнуя, исчезали легко.
Он казался алкоголиком, но было в нем что-то
приятное, игрушечное, его аккуратный сюртучок, белоснежная манишка, выглаженные брючки, ярко начищенные сапоги и уменье молча слушать, необычное для старика, — все это вызывало у Самгина и симпатию к нему и беспокойную
мысль...
Он стал весел, развязен и раза два гулял с Верой, как с посторонней, милой, умной собеседницей, и сыпал перед ней, без умысла и желания добиваться чего-нибудь, весь свой запас
мыслей, знаний, анекдотов, бурно играл фантазией, разливался в шутках или в задумчивых догадках развивал свое миросозерцание, — словом, жил тихою, но
приятною жизнью, ничего не требуя, ничего ей не навязывая.
А Вера Павловна чувствовала едва ли не самую
приятную из всех своих радостей от мастерской, когда объясняла кому-нибудь, что весь этот порядок устроен и держится самими девушками; этими объяснениями она старалась убедить саму себя в том, что ей хотелось думать: что мастерская могла бы идти без нее, что могут явиться совершенно самостоятельно другие такие же мастерские и даже почему же нет? вот было бы хорошо! — это было бы лучше всего! — даже без всякого руководства со стороны кого-нибудь не из разряда швей, а исключительно
мыслью и уменьем самих швей: это была самая любимая мечта Веры Павловны.
Он боялся, что когда придет к Лопуховым после ученого разговора с своим другом, то несколько опростоволосится: или покраснеет от волнения, когда в первый раз взглянет на Веру Павловну, или слишком заметно будет избегать смотреть на нее, или что-нибудь такое; нет, он остался и имел полное право остаться доволен собою за минуту встречи с ней:
приятная дружеская улыбка человека, который рад, что возвращается к старым приятелям, от которых должен был оторваться на несколько времени, спокойный взгляд, бойкий и беззаботный разговор человека, не имеющего на душе никаких
мыслей, кроме тех, которые беспечно говорит он, — если бы вы были самая злая сплетница и смотрели на него с величайшим желанием найти что-нибудь не так, вы все-таки не увидели бы в нем ничего другого, кроме как человека, который очень рад, что может, от нечего делать, приятно убить вечер в обществе хороших знакомых.
— Хорошо, Вера Павловна, я начну говорить вам грубости, если вам это
приятнее. В вашей натуре, Вера Павловна, так мало женственности, что, вероятно, вы выскажете совершенно мужские
мысли.
Похвала так могущественно действует не только на чувство, но и на ум человека, что под ее
приятным влиянием мне показалось, что я стал гораздо умнее, и
мысли одна за другой с необыкновенной быстротой набирались мне в голову.
На трагическое же изложение, со стороны Лебедева, предстоящего вскорости события доктор лукаво и коварно качал головой и наконец заметил, что, не говоря уже о том, «мало ли кто на ком женится», «обольстительная особа, сколько он, по крайней мере, слышал, кроме непомерной красоты, что уже одно может увлечь человека с состоянием, обладает и капиталами, от Тоцкого и от Рогожина, жемчугами и бриллиантами, шалями и мебелями, а потому предстоящий выбор не только не выражает со стороны дорогого князя, так сказать, особенной, бьющей в очи глупости, но даже свидетельствует о хитрости тонкого светского ума и расчета, а стало быть, способствует к заключению противоположному и для князя совершенно
приятному…» Эта
мысль поразила и Лебедева; с тем он и остался, и теперь, прибавил он князю, «теперь, кроме преданности и пролития крови, ничего от меня не увидите; с тем и явился».
В голове, утомленной шестидневным лихорадочным бредом, чувствовалось теперь ленивое и
приятное отсутствие
мыслей.
Часовой опять закричит: «пушка» — и вы услышите тот же звук и удар, те же брызги, или закричит: «маркела!», [Мортира.] и вы услышите равномерное, довольно
приятное и такое, с которым с трудом соединяется
мысль об ужасном, посвистывание бомбы, услышите приближающееся к вам и ускоряющееся это посвистывание, потом увидите черный шар, удар о землю, ощутительный, звенящий разрыв бомбы.
Итак, значительное лицо сошел с лестницы, сел в сани и сказал кучеру: «К Каролине Ивановне», а сам, закутавшись весьма роскошно в теплую шинель, оставался в том
приятном положении, лучше которого и не выдумаешь для русского человека, то есть когда сам ни о чем не думаешь, а между тем
мысли сами лезут в голову, одна другой
приятнее, не давая даже труда гоняться за ними и искать их.
Дорогой у них с Платовым очень мало
приятного разговора было, потому они совсем разных
мыслей сделались: государь так соображал, что англичанам нет равных в искусстве, а Платов доводил, что и наши на что взглянут — всё могут сделать, но только им полезного ученья нет.
Успокоившись на сем решении, он
мыслями своими обратился на более
приятный и отрадный предмет: в далеко еще не остывшем сердце его, как мы знаем, жила любовь к Людмиле, старшей дочери адмиральши.
— Отчего же никому? — произнес протяжно Салов: у него в это время мелькнула
мысль: «За что же это он меня одного будет этим мучить, пусть и другие попробуют этой прелести!» У него от природы была страсть хоть бы чем-нибудь да напакостить своему ближнему. — Вы бы позвали и других ваших знакомых: Марьеновского, как этих, — Замина и Петина; я думаю, перед более многочисленной публикой и читать
приятнее?
Павла покоробило даже при этих словах. Сам он был в настоящие минуты слишком счастлив, — будущность рисовалась ему в слишком светлых и
приятных цветах, — чтобы сочувствовать озлобленным
мыслям и сетованиям Дрозденко; так что он, больше из приличия, просидел у него с полчаса, а потом встал и начал прощаться.
Я знаю очень много полезных и даже
приятного образа
мыслей людей, которые прямо говорят: зачем я в деревню поеду — там мне, наверное, руки к лопаткам закрутят!
Кто испытывал
приятное ощущение входить начальническим образом на лестницы присутственных мест, тот поймет, конечно, что решительно надобно быть человеком с самыми тупыми нервами, чтоб не испытать в эта минуты какого-то гордого сознания собственного достоинства; но герой мой, кажется, не ощущал этого — так, видно, было много на душе его тяжелых и мрачных
мыслей. Он шел, потупя голову и стараясь только не отстать от своего начальника.
Как только я остался один в этом тихом уголке, вдруг все мои прежние
мысли и воспоминания выскочили у меня из головы, как будто их никогда не было, и я весь погрузился в какую-то невыразимо
приятную задумчивость.
Одним словом, калмыки в
мыслях своих представляли, что сей путь будет для них, как прежде всегда было,
приятною прогулкою от песчаных равнин Волги и Урала до гористых вершин Иртыша.
До этой минуты либеральному поручику приходилось толковать о русском народе только в
приятных гостиных, да и толковать-то не иначе как с чужих слов, с чужих
мыслей.
Усталый от целодневной ходьбы и усиленной работы
мысли над своим положением, Николай Герасимович заснул довольно крепко, но пробуждение его было далеко не из
приятных.
«Одним словом, — так заканчивалась заметка, — если оставить в стороне некоторые щекотливые вопросы, вызывающие (быть может, и справедливое) осуждение, м-р Гомперс оказался не только превосходным оратором и тонким политиком, но и очень
приятным собеседником, которому нельзя отказать в искреннем пафосе и возвышенном образе
мыслей.
Этот дружеский обмен
мыслей привел нас в самое
приятное расположение духа, а дабы скрепить наш союз прочно и навсегда, Прудентов и Молодкин сообщили нам краткие биографические о себе сведения, чем, разумеется, и нас вызвали на взаимность.
Через два месяца буду сам передавать вам мои
мысли. Это первая
приятная минута нового, ожидающего меня положения. Будьте снисходительны ко всему вздору, который я вам буду говорить после принужденного 13-летнего молчания…
Отцу Стефану мильон
приятных вещей: я с истинным утешением останавливаю
мысль на этом чистом и благородном создании. Тоска глядеть на окружающих меня попов…
Кожемякин прислушивался к себе, напряжённо ожидая — не явятся ли какие-нибудь
мысли и слова, удобные для этой женщины, недавно ещё
приятной ему, возбуждавшей хорошую заботу о ней, думы о её судьбе. И снова чувствовал — почти видел — что в нём тихо, пусто.
Сначала она думала о грехах, потом направила
мысли свои к более
приятному и стала размышлять о добродетелях.
И
мыслей благородных пропасть, и возвышенных чувств через край, и все это таким
приятным слогом выражалось, что мы начитаться не могли.
Иван Матвеич до самой смерти казался моложавым: щеки у него были розовые, зубы белые, брови густые и неподвижные, глаза
приятные и выразительные — светлые черные глаза, настоящий агат; он вовсе не был капризен и обходился со всеми, даже со слугами, очень учтиво… Но боже мой! как мне было тяжело с ним, с какою радостью я всякий раз от него уходила, какие нехорошие
мысли возмущали меня в его присутствии! Ах, я не была в них виновата!.. Не виновата я в том, что из меня сделали…
Дикие вопли издала она; сначала были они сердиты и угрожающи, потом становились слабее,
приятнее, чище, и потом уже тихо, едва звенели, как тонкие серебряные колокольчики, и заронялись ему в душу; и невольно мелькнула в голове
мысль: точно ли это старуха?
«Жалко Танечку», — думала она. Но жалость была больше в
мыслях. В душе с жалостью мешалось брезгливое презрение к Тане. Нет, она, Александра Михайловна, — она не пошла бы не только из-за пятидесяти рублей, а и с голоду бы помирала… Гадость какая! Она — честная, непродажная. И от этой
мысли у нее было
приятное ощущение чистоты, как будто она только что воротилась из бани. Не легкое это дело остаться честной, а она вот сохранила себя и всегда сохранит.
Видно было, что пробуждение его совершилось под влиянием самых
приятных, счастливых
мыслей.
Опять
мысли Антона Пантелеича поползли в другую, более
приятную сторону. Он смотрел на дом, на забитые окна второго этажа, на размеры всего здания, и его голова заиграла на новую
мысль, тут же осветившую его.
Серебряков(поцеловав дочь). Прощай… Все прощайте! (Подавая руку Астрову.) Благодарю вас за
приятное общество… Я уважаю ваш образ
мыслей, ваши увлечения, порывы, но позвольте старику внести в мой прощальный привет только одно замечание: надо, господа, дело делать! Надо дело делать! (Общий поклон.) Всего хорошего! (Уходит.)
— Ужин для меня, — толковал он своим собеседникам, — самая
приятная вещь, так как человек, покончив всякого рода сношения с себе подобными, делается, наконец, полным распорядителем самого себя, своих
мыслей и своих чувств.
Этим переходом разговора на Домну Осиповну он полагал доставить Бегушеву
приятный предмет для разговора и тем отвлечь его от мрачных
мыслей.
Гораздо
приятнее было бы к даме какой-нибудь! «К Домне Осиповне, — чего же лучше!» — пришла ему вдруг счастливая
мысль, и он, не откладывая времени, вышел из кондитерской, взял извозчика и покатил в Таганку; но там ему сказали, что Домна Осиповна переехала на Никитскую в свой большой дом.
Подозревая в нём соперника, Яков Артамонов боялся столкновений с поручиком, но у него не возникало
мысли о том, чтоб уступить Маврину Полину, — женщина становилась всё
приятнее ему. Всё-таки он уже не однажды предупреждал её...